Боль. Она не в ране, она здесь со мной. Она глубже. Жгучая кислота, что разлилась по жилам вместо крови. Это яд предательства, выжигающий всё изнутри. Мир погряз в грязи, пороке и страхе, его вывернуло наизнанку, все неправильно, всё не верно, всё не так. Я устал.

Гнев, тихий, холодный. Не крик, а оскал в пустоту. Он сжимает кулаки, и кости ноют от напряжения. Каждый мускул кричит. Он хочет найти того, кто это сделал, и не просто убить, сломать, стереть. Пустота. После огня гнева наступает ледяное безмолвие. В нём отчётливо слышен скрежет собственной глупости и невежества. Доверие было слабостью и оно позволило его использовать. Теперь внутри выжженное поле. Ни доверия, ни веры. Только пепел и безысходность.

Знаю это моё бремя. Эта рана, это урок, выжженный каленым железом прямо в душе. Больше никогда не поверю. Никогда не повернусь спиной. Боль и предательство это не трагедия. Это новый, единственно верный закон жизни. И отныне я буду жить по нему.

За окном прогремел гром и Баско открыл глаза резко сел на постель, глаза дико расширены, он вглядывался в темные уголки комнаты. Горло будто пережало плотной веревкой, еле дышал. Взяв себя за голову, медленно, с усилием встал, подошёл к столу. Зачерпнул воды из кувшина, но пить не стал просто плеснул её себе в лицо. Ледяная влага попытка смыть не пот, а призраков прошлого. Тяжело опустился на стул, уперся локтями в колени. - Сон окончен! - сказал он вслух. Выгнулся, посмотрел на комод, подошёл и взял письмо. Письмо написано на грубой, чуть подпаленном по краям пергаменте, почерк неровный, с резкими чертами.

Баско. Не пишу любимый. Не для нас эти сладкие слова.
Но я пишу о том, что помню. Как грубые шрамы на твоей спине под моими пальцами становились картой, которую я читала безмолвно с интересом. Как твоё дыхание, обычно ровное и скрытное, срывалось в рычании, когда мои губы находили старую рану на твоем плече. Ты не говорил ни слова, но твоё тело выдавало тебя с головой. Я хочу снова почувствовать тебя. Хочу чувствовать сталь твоих рук на моей талии и ниже, и не как нежность, а как необходимость тебя во мне. Как единственную правду в этом лживом мире. Хочу, чтобы ты заглушал мои стоны не поцелуями, а тем, что знаешь лучше всего – грубой силой, что стирает память и оставляет только настоящее.

Приди. Не для цветов и клятв. Приди, чтобы мы снова могли доказать друг другу, что мы ещё живы. Что мы способны чувствовать что-то, кроме гнева и боли.
                    Твоя. Только в темноте.

Он смял письмо и швырнул его в даль комнаты. - Я больше не хочу жить прошлым ты меня слышишь? -яростной волной заревел Баско. Он помнил, она его слабость, она его уязвимость, ловушка. Его физическая память тела и вспышки ниже живота. Кости и мышцы помнят жар, грубую нежность, животную правду этих встреч. Это единственное время, когда его чёрство-ледяной внутренний стержень тает, и он на миг перестает быть орудием, становясь просто человеком. Письмо это боль письмо это клинок, вскрывающий старую рану. Оно напоминает не только о страсти, но и о том дне когда он видел её в последний раз. Потеря. Подойдя к смятому письму подняв его со слезами на глазах произнёс, - Ты была единственная, что напоминало мне, что я ещё жив!

Выйдя из дома Баско прищурился, туман окутал всё вокруг, косой утренний свет октября заливал заброшенную деревню, превращая паутину в сияющую арфу, натянутую между сгнившими ставнями. Воздух был холодным, каждый вдох обжигал лёгкие остротой прелой листвы и влажной древесины. Покрытые инеем лужи у крыльца хрустели под ногами, словно тонкое стекло, а с рыжей щетины мха на бревнах скатывались тяжелые, алмазные капли. Тишина стояла не мёртвая, а звенящая и редко ее нарушал лишь шелест последнего листа, обрывающегося с ветки, чтобы лечь на землю в своём окончательном, багряном одеянии.

— Надо спешить, много дел которые нужно решить сегодня! - подумал Баско.

Как только он шагнул с крыльца он увидел как облако тумана вытянулось в его сторону. Он прищурился, туман был ближе он сгущался, ледяной, плотный. И из этой белизны, бесшумно, выросла она. Не призрак, а сгусток ненависти, с глазами - углями и искаженным лицом. Туман вокруг них закричал чужим голосом, пронзительным и нечеловеческим: «Ты убийца!» От крика Баско пошатнулся, он знал что его ждет если он бросит вызов, он быстро сообразил нужно использовать перемещение, он вырвал из сумки бусину из темного малахита, бусина размером с фалангу пальца, идеально отполированная, сияющая, яркая, с едва заметными изумрудными прожилками, которые складываются в завихрения, напоминающие застывший в камне дым. На ощупь она неестественно тёплая, будто в её сердцевине спит крохотное солнце. Он знал если ее использует она оставит на запястье владельца на несколько часов бледный, узорчатый ожог, точь-в-точь как прожилки в самом малахите. Слишком частая активация заставляет узоры проступать на коже навсегда, медленно превращая живую плоть в прогоревший труп.

- Перемести меня к Та... не успев сказать туман толкнув его обратно в дом через входную скрипящую дверь. Он поднял голову и приподнялся хрипло дыша, были слышны глухие удары о землю и шуршание мокрой листвы снаружи. Я не боюсь смерти, но мне столько нужно сделать, я знаю что ты думаешь, я знаю что ты хочешь, дай мне время. Глаза покраснели и застыв, увидел в дверях образ женщины. Фигура рассеялась, оставив его одного в сыром мраке. Он не победил. Он просто остался. Снова. Со своим грузом. И от этого было больнее, чем от любого клинка.